Ну батька влюбился было в одну девчонку, она была небольшая – ну может быть с тебя ростом. Ему говорят: куда нам такая, она в расчистках утонет. Расчистки это около реки, где мокро – сено там косили. Ну он тогда поехал на святки, после Рождества, так деревенские мальцы искали себе жен. Где что услышут: вот говорят, в этой деревне девка есть хорошая, здоровая, ткать умеет, прясть умеет. Так и батька мой за одной поехал в какую-то деревню. Она сказала: я за тебя не пойду, тебя нехорошо зовут. Его Астахом звали. Раньше ж поп назначал имя-то. И не пошла. И он поехал туда, где моя мама была. Они жили очень бедно. Отец туберкулезом болел, а было их 6 ребят: три девки и три мальца. Две девки уже замужем были, а мама самая маленькая.

Все делали умельцы, например, надо кому дом построить – всей деревней собирались и строили. Толока называлась. Потом следующему, кому надо. Вот в праздник-то женились, надо их отделять: потому что семьи у всех большие. Сначала с дедом жили. Дед с бабкой, батька мой с маткой и нас столько. И потом еще две тетки и еще дядя. Когда садились есть, на стол ставили суп в большом тазу. И все из него хлебали: кто успеет поймать что получше. Это для нас и было. Никаких садов не было, ничего не было. Нас было четверо детей. Я самая старшая.
Школа тут была деревянная, и то не сразу. Сначала в нескольких избах учились. Потом построили большую деревянную. Так жила не одна наша деревня. Эта местность, они почти все так жили.

В деревнях раньше жили очень грязно, очень некультурно. Вот они подметут пол и выгребут все под крылец. Там воот такая гора вырастала! Муух там столько было! Туалетов не было, в уборную ходили куда попало. Уже потом стали рядом с хлевом ставить такие жерди, чтобы спрятаться с глаз. В домах вообще ничего не было, кроме скамеек, стола и палатей. Вдоль одной стены доски настелены, и там в два ряда постельницы. На одном ряде батька с маткой, на другом – тут же за их ногам – ребяты. Нас тройка была на одной кровати. Так и жили.

Одежда была очень плохая. Все было всех, зимой и летом. Летом мы в основном ходили босыми. Уже когда я подросла и ходила жать как-то неудобно было лапти одевать, я босая ходила, ноги все об это сколишь, и ничего.

Конечно тогда была такая разруха... В магазинах ничего не было, ни платья тебе, ничего. Одно платье мама мне руками сшила. В Наумово был техникум, где девочек учили, и им там по разнорядке выдали какой-то материал на платье. Директор меня пожалел и выдал мне 4 метра на платье. Мама его мне руками сшила. Вот в этом платье я с самого Манистрова бОсая ходила до самой Жижицы. И только там я надевала такие черевички парусиновые мелом намазанные, чтобы они были белые, и в этом платье. Ну, какое-то было еще, чтоб переодеть.

В деревнях, где я в молодости была, в Манистрове в этом, в кажный дом на танцы по кругу ходили. Если я, например, выросла, и хожу на танцы, значит, и ко мне приходят в одну субботу. Скамейки в два ряда расставляли. На скамейки садились парни, а на верх, на колени девушки, потому что больше некуда было садиться. Что там изба деревенская? А ребят много было в деревне. Потом в другой избе танцы, и в другую деревню ходили. А тут в Жижице я не помню, был ли клуб, но я сюда на танцы не ходила. Когда я в Жижице работала, я вечером всегда в Манистрово, домой, ходила.

Из советских праздников праздновали Октябрь и Первое мая, ну а так Пасху, Рождество. Делали молодое пиво, приходили к нам знакомые с других деревень Вот пили это пиво и ели лапшу. С крахмала картошку терли и делали лапшу, все руки этой теркой стирали. Кисель клюквенный делали, кашу – ячневую и белую. Это была самая лучшая – просяная. Если есть в каком хозяйстве эта просяная каша, вот и говорят – вот как там у Астахи, каша просяная была! Ни о какой гречке тогда мы даже не слышали.

Во время войны через это Манистрово немецкие войска шли на Москву, там дорога была. И они настолько разбили эту дорогу, что лошади никак не могли пушки тянуть. А лошади были как печки – толстенные. И целый месяц немцы шли через нашу деревню. Они съели все, что можно было съесть. Даже мама на чердаке спрятала круглый хлебец, так они и его нашли, съели, и мы остались чисто голодные. Только деревенских коров мы в лес загнали и там их спасли. А кормить было нечем. Был уже почти что мороз, а мы собирали траву, грели в избе и давали это корове. Корова у нас висела на пувельках, подвешена к потолку в хлеве. Если она ляжет, уже не встанет – до того она была истощенная. Но не одна наша, все такие были. Так мы жили 42-й год. При немцах мы жили недолго. Их быстро начали гнать назад от Москвы, и они оттуда бежали по железной дороге. А железная дорога проходила через нашу деревню. По одну сторону железной дороги деревня и по другую. Мы основной скот отогнали, куда-то за Москву, не знаю куда, остались только плохие лошаденки. Этих оставшихся лошаденок они всех забрали, и на них ехали, отступали. У них была голова кальсоном замотана, потому что был сильный мороз – это было 23-е января. А у них были такие острые шапки (забыла, как называются), так они нисколько не грели. Так немцев и отогнали. Пришла весна 43-го года. Опять организовали колхоз – одни ребята, да бабы, да кое-какие старики. Мы руками во-от такую пожню копали. Один дерен кругом обкопаешь – перевернешь. А еды никакой не было. Просто, когда началась весна, на полях стал вырастать хвощ. Не знаю, видали вы такой хвощ? Вверх растет. Потом распускается, тогда его уже не съешь, а пока еще молодой – его можно съесть. И вот все ребята из деревни этот хвощ собирали и ели. Этим и жили.

Мы с мамой ходили побираться. И в Жижицу приходили, и в другие деревни. Кто шелушинки даст от картошки, кто и картошину какую, чтобы посадить. Нас четверка ребят была. Самый маленький с 32-го года – мал еще был, а я с 25-го. И вот мы весной дома в своей усадьбе сажали эту шелуху, картошину, сколько есть у картошины глазков, на столько частей мы и разрезали и по одной сажали. Она редко, правда, взошла, но все-таки взошла. И мы выжили. Дождались пока кислица, щавель стал вырастать. Так этот щавель мы чуть ли не с корнями драли, где он рос. Варили его в воде. Корова у нас еще была, но молока совсем почти не давала – потому что она совсем была истощенная. Молоко мы с щавелем забелим, похлебаем без хлеба, без ничего и за этим все, и на работу – землю копать. Потом ходили за 20 километров на ту, другую железную дорогу, что на Торопец идет. Уже июнь был, жарко, нас отправили туда пешком принесть ячменя, чтоб посеять. И вот мы ноги крапивой натерли и пошли, босые туда, по пуду этого ячменя принесли. Ну посеяли и, конечно, он пропал, потому что было поздно, жарко, да и земля у нас невзрыхленная, плохая была. Вот так, опять жили плохо. В колхозе ничего не давали в том году, потому что ничего там не выросло, а если какое зерно и выросло – его на войну все отдали.

Жили мы очень плохо. Потом в Жижице появилась более-менее работа. Рыбхоз открылся, детские сады, школа. Правда школа была старая, только новое здание построили. А ребят было много.

Замуж я вышла в 47-м году. Сюда я перешла жить сперва в квартиру, потом в плохой домишко, две тысячи взяли в кредит. А потом в 59-м году вот этот дом муж построил – один без помощников, потому что не на что было нанимать. Ну я помогала, и соседи иногда помогали. Я в это время родила как раз второго ребенка, мальчика.
Все повырастали, все поженились, слава Богу, с тех пор так плохо уже не было.
Все делали руками. Руками косили, потом сушили, и так коров этих колохозных кормили. Руками доили. Лен дергали – кровь идет с рук, все руки срезаны. Первый трактор я не знаю, когда появился. Потом стало легче. появилась молотилка – молотить рожь. Появилась машина лен дергать.

Сперва тут была пекарня, потом она сгорела. Был клуб деревянный. Он и сейчас стоит на станции. Потом появилось три детских сада – ребят много было. Потом леспромхоз еще один клуб выстроил. Сейчас в клубы никто не ходит, а раньше все шли. В кино. По 20 копеек билет. И фильмы хорошие шли. Особенно как война кончилась.
Леспромхоз был большой. Даже за границу отправляли лес. Железную дорогу туда провели, лес там вырубили и работали. А потом стало некому работать. Леспромхоз этот ракрыли. Рыбхоз закрыли, детсад один остался.

В 90-е годы из-за этой кутерьмы все пропало. Деревни все развалились, все поля заросли, никаких колхозов не стало. Совхоз держался-держался и погиб. 50 коров оставших, они все такие худые, что одни кости у этих коров. И все больше ничего в этом совхозе нет, большой совхоз был.
Жижица изменилась до неузнаваемости. Сейчас снова стало плохо, а до девяностых – хорошо было. Был леспромхоз, был большой детский дом, три детских сада, большая школа на 400 ребят. Все было. Люди все работали в две смены, а то иногда и в три. Ну, богато не жили, зарплаты маленькие были, но все были довольны. И платья стали надевать, и туфли парусиновые, настоящие. А вот сейчас после 90-х годов вся молодежь с Жижицы уехала. Теперь тут остамши в доме вот я, еще одна женщина, на улице 3-4 женщины. Мужчины как ушли на войну, так и все, а те, кто пришли с войны, все равно скоро померли.

Только сейчас, два года назад тут сгорел дом, и все зарастает уже лесом и бурьяном. И так по всем улицам. Дома разваливаются. В общем, перспективы у сельской местности нет. Только все бежат в город. Там сидят один на одном, но все равно в город. А в деревне никто не хочет работать, потому что как началась весна, так надо огород лопатой копать 15 суток, потом картошку посадить, потом ухаживать за ней, жуков этих тьма тьмущая – от них никакого спасу нет. Какая молодежь тут будет? А мы – что же будем есть? Пенсия-то маленькая, что мы иначе будем есть – огурцы, капуста, свекла, морковка, картошка, хлеба купим – на это и живем. Еще когда два пенсионера в доме – это хоть как-то, а если один... Пенсия моя была 60 рублей и 90 копеек. А теперь, когда мне уже 89 лет, она дошла до 10 тысяч. А за эти 10 тысяч почти что столько же купишь, сколько за те 60 рублей, так что хвастаться нечем.
Вот так и жили. Мой век – 90 лет считай прошло.